Несколько рассказов... 		
Путь Призрака. 

Звёздное нынче в феврале небо выдалось. Тёмно синее, усыпанное разноцветными блистающими точками. Спокойное дыхание мерно выбрасывает пар в зимний холод. Под подошвами оледенелых ботинок пронзительно пищит снег, иногда лишь глухо вдавливаясь - в рифлёную подошву сверху, и, снизу в землю одновременно. 
Подошва так близко, а земля совсем далеко. Под другим снегом, льдом и асфальтом. А под асфальтом, снегом, льдом и землёй - Тьма. 
Мертвый город никто не беспокоит, кроме теней и какого то странного человека. Он идёт издалека, через причудливые площади и проспекты, заполнившиеся бесплотными тенями. И сам он идёт, не ведая зачем, дабы с рассветом стать бесплотной тенью и снова идти по городу, уже освещённому яростным сиянием. 
А ещё Тьма бывает и на поверхности только теперь это полу-Тьма, и здесь она появляется просачиваясь в звёздное небо сквозь беззубые расколотые прямоугольники в стенах. И сейчас она там же. Лихо перемехнув через усыпанный битым стеклом подоконник витрины, человек погрузился в полу-Тьму, щёлкнув перед этим привычной кнопкой, призвав к себе свет. 
Где то далеко раздаётся сильный грохот, это безликие и безымянные люди с длинными копьями и верёвками, хватают медленно агонизирующую тень исполинской рыбы, сами превращаясь в тени и ускользая в окна, это едут вникуда колонны органической самоходной артиллерии, что не будет стрелять вопреки своему назначению. 
Шершавую холодную реальность лестниц, исписанных стен и ржавых решёток мгновенно сменяет коридор, выложенный тоже холодным, но блестящим и гладким кафелем. Тишина и Тьма услужливо уступают дорогу, будто признав своего в этом неподвижном мире. Свой, но в то же время чужак, гость, близкий но к тому же и непонятный для Тьмы и Тишины. Длинный коридор из кафеля и старая дверь. Старые вещи, буквы в пожелтевших клетках страниц, они уже не нужны людям, или может быть просто ещё не пригодились, живут здесь - гражданами Тьмы и Тишины. Холод понемногу становится менее злым, и вот послушный щелчок кнопки. 
Человек, стоящий перед Тьмой, тянущий вперёд силуэты слепых рук, сделал шаг. И ещё один шаг. Бетон, кирпичи, кафель, железо - всё это стало Тьмой. А человек слушает тишину, видит перед собой силуэты своих рук, дарит Тьме образы из своего воображения, но изредка представляет себе ещё один луч синего призрачного света, брезжущего вдалеке... 
Щелчок, бег. Коридор с висящим проводом и лестница наверх. Снова холод. Блестящий кафель, бело-зеленоватый свет и снова коридор, в конце которого свет другой, более яркий. Слабые желтоватые огни по бокам и чернота пролёта. Ржавый пол, исполинские железные стены, возносщиеся вверх, огромные ворота, ведущие в отдельные огороженные миры Тьмы и Тишины, клетки стоящие на редких перекрёстках и скопившийся под трубами снег. 
Остановившиеся машины и семейство вентилей на переплетении труб в узкой комнатке. Человек поприветствовал их и побежал дальше, к тупику, где сквозь высоко висящие квадраты запылённых окон светит луна. Тучи разошлись, раз светит. Безумные ржавые пейзажи сменяются серым кирпичом и тёмно синей краской. А потом снова превращаются в луч лунного света. Человек выключил налобник, вспомнив случайно, как он называл свой верный восьмидиодный налобный фонарь, а потом вошёл в пятно света Луны. Он танцевал там с той, что когда то обнимала его, с той, что молча глядела на него печальным взглядом. Глаза у неё тёмно-карие с отливом в зелёный... С кем они сидели и молчали, понимая, что слова здесь лишние. Она была похожа на прекрасный и хрупкий цветок, что цветёт лишь в слабом сиянии Луны. А теперь он виделся с ней - во Тьме, Тишине и Лунном Свете... 
Но, как только настанет утро, и ещё даже не забрезжит на востоке солнечный свет, человек растворится бесплотной тенью и уйдёт в Мёртвый Город, в одиночестве бродить по комнате, иногда улыбаться и рисовать чёрные значки на большой настенной карте. 

* * * 

"На память фото пирамид с пустыми окнами-глазницами..." 

ДДТ, "Правда на правду". 

Выжженая солнцем трава медленно покачивалась под дуновениями ленивого ветра, который изредка гонял по дороге желтовато бурую пыль на старой дороге. Тяжёлые ботинки тоже поднимали быстро оседающие облачка пыли. День жаркий, но вода во фляге ещё есть, а место уже близко... Город... У любого города есть своя альтернативная сторона - мёртвая, холодная, пустая, но иногда оживающая. Всё, на что когда то возлагались надежды, или же наоборот - то, что горстке посвящённых внушало бесконечный страх, ныне почило, и теперь лишь ветер шепчет в пустых коридорах, играя пылью с раскрошившихся стен, да горько плачет о чём то своём в вентиляционных шахтах... 
Мёртвые угрюмые здания в лучах яркого солнца контрастируют с безупречно синими небесами, глядя в них чёрными окнами без стёкол. Медленно разлагается отмёрший кусок цивилизации, время и над ним властно. Где то на рушащемся козырьке подъезда пробиваются молодые кустики, зеленеет мох, в грязном подсохшем водоёме плещутся головастики. 
А человек всё идёт, думая о чём то своём, изредка покуривая на ходу или прикладываясь к фляге... 
Белый свет косыми лучами проникает в темноту подвала, отвоёвывая у темноты старые трубы завёрнутые в рваную стекловату, заржавевшие вентили и побитые датчики. Мёртвое здание чем-то напоминает обтянутый кожей скелет с пустыми артериями, и торчащими сквозь дыры в одежде рёбрами. На усыпанной штукатуркой лестнице как по волшебству возникает взлохмаченная дворняга, учуявшая вторгнувшегося человека, но вместо предупреждющего рыка, она виляя хвостом бежит к нему. 
- Эх ты, тварюшка, - тихо говорит человек, рука в ободранной кожаной беспалой перчатке треплет пса за ухо. - Давно тебя небось не кормили, а? 
Человек присел на корточки, под армейскими ботинками скрипнул раскрошенный цемент. Он скинул рюкзак и, достав оттуда кусок дешёвой колбасы, протянул дворняге на открытой ладони. 
- Лопай, лопай, камрад, сам для тебя выбирал! - он улыбнулся и с прищуром посмотрел на начавшуюся трапезу... 
Они долго ходили по пустым залам и коридорам, слушая ветер. Человек иногда делал что то совсем не понятное псу - брал небольшой прямоугольный предмет, подносил его к лицу, а после - этого расцветала яркая белая вспышка. А потом, после сотни с лишним вспышек, человек позвал собаку за собой и пошёл по пыльной дороге, оставляя за спиной мёртвые дома. Чуть ссутулившийся человек с рюкзаком в выцветшем камуфляже и тяжёлых ботинках и взлохмаченный чёрный пёс, украшеный боевыми орденами редкого репейника. Длинные гротескные тени, которые отбрасывали эти двое на дорогу кривлялись в такт их движениям, а ветер окончательно утратил интерес к пожухлой траве и пыли... Переворачивалась очередная страница в летописях Мёртвого Города... 

* * * 

Дорога. 

Счёт промасленным шпалам давно потерян. Поезда не ходят тут уже который год, лишь изредка блеснёт в густой растительности луч солнца, отражённый от рельс. Затопленные канавы населены лягушками, а усыпанный гравием откос никто не тревожил несколько лет. Время застыло... 
Платформа станции нагрелась до немыслимой температуры, но в тени бетонного навеса сидят двое - ссутулившийся человек в выцвевшем камуфляже и тяжёлых ботинках, а рядом с ним чёрный взлохмаченый пёс. 
- Жара, камрад, жара... - тихо говорит человек, почёсывая шерсть за ухом пса - Но ничего, держись, дойдём... 
Рывком поднявшись на ноги, человек одёрнул лямки рюкзака, поправил противогазную сумку и сделал шаг. Пёс молча двинулся следом. 
Два силуэта в расплывчатом мареве жары в полной тишине шествовали по старой железной дороге, к какой то далёкой цели... 

* * * 

Затмение... 

Солнце. Яркое, безразличное ко всему. Испепеляющее. Остатки ржавой десантной баржи на берегу моря. Позеленевший дебаркадер, наполовину вросший в песок, облепленный водорослями. Старый маяк, торчащий на склоне холма... 
Когда-то здесь умирали люди... Кто знает, может быть настало время и ещё одному? Последнему ли?.. 

Человек в камуфляже лежит на песке, лицом вниз. Умер он, или просто спит - непонятно. Противогазная сумка и рюкзак валяются рядом, а тело омывают морские волны, постоянно накатывающиеся и отступающие. И только сидящий рядом лохматый чёрный пёс поднял морду к небу и завыл истошно, уныло... 
Человек оторвал голову от мокрого песка: 

- Что ж ты воешь-то, камрад... Живой я... Кто ж знал... Что оно так выйдет-то... Ничего, сейчас, пойдём дальше... 

Человек встал на четвереньки и пополз к маяку по затягивающей вглубь себя широкой полосе мокрого песка. Пёс брёл рядом, глядя на хозяина. 

* * * 

Дверь маяка поддалась далеко не сразу. Неуверенный шаг вперёд и падение на пол... Старая изъеденная ржавчиной винтовая лестница... Ступень за ступенью вверх, среди ветхих, рушащихся стен. Генератор, холодный, несмотря на жару, рубильник... 

Свет солнца погас. Пёс покорно сел на пол, рядом с человеком. Яркие лучи рванулись в темноту с вершины маяка, ровное гудение генератора стало единственным звуком. Всё закончилось в доли секунды. Маяк погас, взвизгнув стальным лязгом умирающего генератора и снова проснулось солнце. 

А на горизонте, где то у линии соприкосновения неба и моря, появился идущий к дебаркадеру на полном ходу корабль... 

Путь призрака не завершился. Всего лишь передышка. Всего лишь очередной привал... 

Корабль сел на мель. Небо потемнело вновь и всё исчезло. Шум волн, ветер, песок, маяк... Не стало ничего, лишь темнота... Остался лишь человек и пёс, сидящий у его ног... Но вскоре и их поглотила Тьма... 
Когда же Тьма начала расходиться, уступая место слабому свету - послышался чей то чужой резкий голос: 

- Мать вашу! Кто пустил собаку в реанимацию?! 

------------------ 

Рождаясь в Новый Мир. 

Сначала их было много. Многочисленные лифты устремлялись в недра планеты, из них выбегали люди. Новые, свежие - сами не понимая откуда они взялись... 

Датчик был донельзя прост. Два фотоэлемента и небольшая коробочка с датчиками. Поезда, когда они ещё ходили тут, проходили через неё не задействуя включения систем безопасности. Чего не скажешь о людях. Обычно он включал сигнализацию. Тут же немного другое. Вот и ещё кому то не повезло. Два автоматических самонаводящихся пулемёта класса "Филин" гулко прогрохотали в туннеле, осветив ярко-жёлтым светом бесчисленные тюбинги на своде и кабели, бесконечные рельсы, уходящие вдаль. Грязно-рыжий контактный рельс. Мутную воду, капающую с потолка. В стоки потекла кровь, а запах креазота смешался с жжёным порохом. Кто тут уже кровь унюхает... Четыре распростёртых, изорванных в клочья тела останутся лежать, пока крысы не растащат. Нет, не гипотетические двухметровые крысы-мутанты, которые вроде бы должны жить на этой радиоактивной многокилометровой помойке. Обычные серые крысы, чуть поменьше большой кошки. Сначала они придут, осторожно высовываясь из укрытий, принюхиваясь к смраду... Потом аккуратно обступят четырех покойников в рваных, обагрённых кровью костюмах химзащиты Л-1 и обрывках камуфляжа, а потом начнут трапезу... 

А вот - кому то чуть повезло. И они миновав датчик и пару "Филинов" пошли дальше. По тюбингам, вероятно, перелезли. Или замыкателем воспользовались. А потом они вышли к служебным помещениям станции и погибли от радиации... Дозиметр старый, сначала ничего не показывал, а потом как зашкалил... А поздно уже было... Кто трещину в своде найдет - того и радиация. 

Кого-то не стало в ржавом, покореженном взрывной волной метропоезде - они наткнулись на другую группу, и что-то там не поделили. Кто-то умудрился найти рабочий контактный рельс и все прилагающиеся к нему 800 с лишним вольт. Кого то ранили и оставили на съедение крысам. Кого-то казнили, выведя в тупик и ударив ножом в печень - патроны слишком дороги, чтобы тратить их на такое дело... 

А подземные тоннели, вентиляционные шахты и служебные помещения, коллекторы канализации и остатки станций - они на всё это смотрят, спокойно вынося агонию тех, кому они стали надгробием. Они шли миллионами. Не зная зачем, но они шли - в костюмах химзащиты, противогазах, с дозиметрами, фонарями, ПНВ, оружием, консервами и медикаментами. Много, много людей. Все знали код и искали одну единственную дверь, но кто дойдёт до неё живым? 

А вот ещё двое - один уже не жилец, практически, а у второго - даже автомат с полной обоймой... Дошли до железных ворот, набрали код грязными, покрытыми потом, ржавчиной, пылью и липкими от крови (своей ли, чужой) руками... Ворота со скрипом разъехались в сторону, и как только двое зашли - снова закрылись. Что-то громыхнуло - это закупоривались за створками ещё несколько ворот - герметично запечатывая туннели за их спинами, обрекая тех, кто не дошёл до ворот на верную смерть... А ведь они будут до самого конца верить, что вот-вот найдут, что вот-вот выберутся... 

Огромная металлическая сфера на большой глубине - идеальный бункер, способный поддерживать полную автономность своего существования. Никто не потревожит их там, не станет ни опасности, ни шума. 

Впереди - 280 дней. Они сняли комбезы, противогазы, костюмы химзащиты, вымылись и поели... А потом - автоматика начала свою работу... Голос звучал в их ушах - им что-то говорили. 

Они не понимали смысла слов - но они явно чувствовали - за пределами сферы и мёртвых тоннелей - есть что-то другое. 

Иногда у них появлялись смутные образы, сразу растворяющиеся во тьме... 

Они ходили по сфере. Они знали слово - объект "Террум" - но не придавали ему значения. 

А через 280 дней - Открылась новая дверь. До этого - наглухо запечатанная, ведущая, вроде бы в те же туннели... Два комбеза, полностью ограждающи их от радиации, химической и бактериологической опасности - прозрачных и присоединённых кабелями к каким-то непонятным устройствам, обеспечивающим их кислородом и энергией - стали их одеянием, помимо нового камуфляжа. 

Они шли друг за другом - видя в конце открывшегося туннеля яркий свет. А потом - с силой захлопнулась ещё одна пара ворот, оборвав кабели. 

Крик. Свет. Солнце. Холод. Новый мир... 

Город был жив. По проспектам ходили люди и ездили машины. Небо было лазурным, с ярким солнцем, что прижигало высокий небосвод. Всё это казалось ненастоящим. Но в то же время реальным. 

Они родились. 

Дети и взрослые бежали, глядеть на это чудо - на двух новых людей в этом прекрасном мире, что только что глотнули свежего воздуха, а не того, что поставляли им фильтро-вентиляционные установки, почувствовали свет, а не мертвое свечение дневных ламп. 

Они улыбались и радостно приветствовали новеньких. 

- Есть мы. Есть они. А как мы есть - они не будут. Это так просто - они не будут. Или будут - но уже будет "не-они"... - сказал тот, что ростом пониже, поднимая ствол пулемёта чудовищного калибра, что то вроде той приснопамятной "СОВЫ". 

Второй молчал, слушая, склонив набок голову. Потом улыбнулся в ответ - словно передразнивая встречающих их людей, и тоже поднял пулемёт, наводя его на толпу. 

Холёные пальцы Новорожденных, некогда грязные и ободранные - синхронно нажали курки. 

В этот день не нашлось запахов креазота и канализации. Только кровь и жжёный порох - что смешались воедино... 

------------------ 

Дезертир 

"Дезертир из форта, что ружье оставил 
Не желая крови, не желая славы..." 

Лина "Эовин" Воробьева, "Дезертир". 

Заброшенное здание возвышалось над пустынной полузаселенной окраиной. Человек, что сидел на его крыше, прислонившись спиной к вентсбойке слушал ветер и улыбался. Потом распахнул старую армейскую куртку и вытянул из внутреннего кармана сверток. Ветхая ткань медленно скользнула на выжженный рубероид и лучи лениво выползающего солнца ярким светом блеснули на стволе автоматического пистолета. Калибр девять миллиметров, и лишь один патрон в обойме. Вес оружия придает какой-то бесшабашной уверенности. Тихий щелчок предохранителя. Сочный хруст с привкусом металлического лязганья - затвор. Грязный указательный палец ласково гладит курок. А потом - черная дыра дула, смотрящая прямо между глаз... 

Ствол плотно упирается в подбородок. Сейчас станет одним предателем меньше. Несколько картин из прошлого проносится перед глазами: пыльная дорога одного микрорайона, который ныне очень далеко отсюда, лифт, темный подъезд, большие темные глаза девушки, открывающей дверь, она смотрит с какой то болью и непониманием и глупое молчание на какие-то полминуты. Резкий поворот, снова лифт и подъезд. И пошедший дождь, смывающий нечеткие следы тяжеленных армейских ботинок в пыли... 

Далее... Темные коридоры подземного укрепрайона, еловый лес, припорошенный снегом, остатки танковых башен, колючая проволока, окопы... До всего этого война попросту не дошла и теперь оно стало ненужным. 

Так же как и стали ненужными воспоминания о той, с кем когда-то прощался и кому обещал вернуться. Странное совпадение не правда ли? Не правда, нисколько не странное. Взаимная клятва в верности и то самое священное молчание перед расставанием на самом деле не стоили ничего. Он не отвечал на её письма, звонки, всячески игнорировал вопросы друзей вроде "как там у вас с ней то". Он не любил её, вероятно. Он предпочел забыть, отмахнуться, уйти во что угодно, лишь бы не вспоминать... Она до сих пор ждет. 

Ещё одна картина - календарь в захламленной каморке в коммуналке на окраине города, пустая бутылка из под портвейна на покрытом коричневатыми разводами грязи подоконнике. Желтые газеты на столе, открытый потрепанный кожаный бумажник с фотографией - совсем молодые парень и девушка в обнимку, улыбающиеся, беззаботные. И лежащий чуть поодаль пистолет, прямо на нарисованном черной ручкой на клочке тетрадного листа портрете Иуды Искариота. 

Палец натужно упирается в курок, глаза зажмуриваются сами собой, челюсть сводит от напряжения. Рифленая ручка пистолета буквально обжигает ладонь... 

Пустой щелчок. Осечка, видимо. Воистину - хранит бог дураков. Пистолет с глухим стуком упал. Он улыбнулся, и встал, направившись к бортику высотного недостроя, поражаясь невероятной легкости что пришла к нему. Он не просто ощущал дуновения ветра, он как бы растворялся в них, пропуская сквозь себя лучи рождающегося дня... 

Боковым зрением он поймал движение, справа от себя. Это шла она. Она улыбалась, а её длинные темно-каштановые волосы развевались на сильном ветру. 

- Я знала это. Я говорила, что останусь с тобой. - произнесла она, мягко обняв его за плечи. А потом поглядела туда, где несколькими секундами раньше сидел он с пистолетом в руках. Он тоже обернулся и увиденная картина его поразила... 

Труп лежал на пустой крыше, около исписанной граффити, а ныне ещё и забрызганной кровью вентсбойки, с развороченным черепом и зияющей дыркой чуть ниже подбородка. Ещё дымящийся автоматический пистолет лежал рядом с его сведенной последней конвульсией рукой. Ветер стих. И никто не тревожил мертвеца, кроме двух белых бабочек, севших на ворот выцвевшей армейской куртки... 

------------------- 

Рука. 

"К мальчику на уроке подошла рука с ножиком..." 

Детская страшилка... 

---- 

Дмитрий Валерьевич Егозин не был великим человеком, не был героем войны, и не был ударником труда с известной степенью послетрудовой инвалидности. Да, впрочем, он не дорос ещё ни до чего бы то ни было из этого, поскольку являлся обыкновенным учащимся 5 "а" класса уфимской гимназии номер сорок пять. Очередной урок математики проходил донельзя скучно в опостылевшем пропылённом классе, а у доски его одноклассник, здоровенный для своих лет бугай по имени Саня Наумкин, тщетно бился с дикими ордами доказательств какого-то очередного уравнения, под тоскливые комментарии учителя. 

Учитель говорил глупо. Как и другие люди. Какие-то пустые слова, никому не нужные, и незаметные, только редко-редко среди них проскакивали Слова. Именно так - Слова, те, что настоящие, с большой буквы, те, в которых есть смысл... А в остальном - пустобрехство какое-то. 

Секундная стрелка на часах лениво ползла по отмеренному кругу, будто тянула время до долгожданного звонка - ещё целых семнадцать кругов и большая перемена... 
Дмитрий уставился в окно, где за покрытыми грязными разводами стёклами уже во всю бушевала весна, и таял снег. 
Он сидел один, сосед - единственный друг в классе заболел, а остальные ученики как-то не горели желанием общаться с этим замкнутым и слегка угрюмым подростком. 

Ему так хотелось сжаться до размеров атома, и вот, ему уже кажется, что он совсем-совсем маленький, незаметный, но такой, какой он и есть - идёт к двери, и проскальзывает в щель в коридор... 

Монотонный голос учителя, тихие перешёптывания на задней парте, унылые попытки Наумкина доказать что икс все-таки может равняться шести - всё это слилось в какой-то приглушенный шорох, что и не думал прекращаться... А уж тем более противным скрежетом, раздавшимся совсем рядом - с края парты. 

Усталый взгляд медленно пополз выявлять источник этого скрежета и тупо уставился в одну точку. 

Попавший в центр внимания объект казался каким-то нереальным в своей полной абсурдности - кисть руки, сжимающая небольшой перочинный ножик с выдвинутым лезвием. Она не выглядела отрубленной - это была просто самая что ни на есть обычная кисть, с плотным слоем кожи там, где она должна была бы по идее соединяться с рукой. Будто такой появилась, и всё время была такой, как бы отдельно от тела. Изящные пальцы увенчаные позолоченными ногтями, перламутровая ручка ножика и тускло блестящее лезвие начинающее ржаветь. Рука рывками ползла вперёд к тупо глядящему на неё мальчику, волоча за собой нож. 

Ему казалось, что время остановилось. Одноклассники, учитель, пылинки в воздухе и люди за окном - застыли, повисли во времени и завязли в пространстве, всё остановилось... Кроме глухих ударов сердца и медленно ползущей руки. 

Он ещё пару секунд глядел на эту страшную застывшую восковую маску мира, а после этого истошно завопил... 

Дмитрий Валерьевич Егозин не помнил, как его довели до медпункта, дали успокаивающее... Он только помнил, как его забрала бабушка и повела до дома... Но почему молоденькая медсестра-практикантка так смотрела на бабушку - на этого бесконечно доброго человека? Будто на пустое место, на что-то совсем отсутствующее... 

- Да молодёжь такая нас стариков и не замечает уже, не то что вы, детки помладше... - Ответила бабушка на его вопрос. - А ты расскажи, ну что такое тут случилось?.. 

Он говорил и не боялся, да и вообще - первый раз он почувствовал, что в целом мире хоть кто-то его понимает, будто продолжая его слова так, как он сам бы хотел сказать. Егозин говорил всё, не тая, но и не привирая, так, как бы он говорил сам себе... Бабушка шла рядом по весенним лужам и кивала головой на каждое его слово, будто подтверждая что и такое могло случится. 
А главное - у Бабушки были ТОЛЬКО ВАЖНЫЕ слова. Никаких других, те, что несли в себе смысл и суть. 

- А что это? Это чудовище что ли какое-то? - спросил Дмитрий, когда они уже подходили к дому. 
- Это чудовище, сынок. А ты ведь знаешь, что делает герой с чудовищем? Ты знаешь, ты у меня умный, ты смелый, ты победишь... 

Он огляделся, словно пытаясь понять - пришёл ли он к своему дому, когда его нагнала взволнованная мать. Она не спросила, куда вдруг ушла бабушка так, что он даже не заметил, она не спрашивала что случилось, всего лишь тупо и монотонно повторяла "Ты в порядке? Ты в порядке?" поднимаясь с ним на лифте и буквально заталкивая в квартиру... 

Что было дальше - он снова помнил смутно. Какие-то люди в халатах, укол, причитающая мать, умоляющая не забирать его, и говорящая что всё ещё уладится... В конце концов всё закончилось сном - крепким и безмятежным... 

Дмитрий Валерьевич Егозин, ученик пятого "а" класса открыл глаза... Он знал - это сон, и он понимал, что это чудовище, о котором говорила бабушка снова явилось к нему. Что-то забрать... Кого-то забрать... То, что нельзя, то, что неотделимо. Того, кто вечно будет с ним... 

Ковер щекотал босые ноги. Кровать была накрыта белым, будто саван, одеялом, что грубыми складками облегало тело матери... Лунный свет падал через открытое окно, выхватывая из темноты деталь, не вписывающуюся в общую картину. Рука - с изящными пальцами и дурацкими позолоченными ногтями, вцепившаяся в одеяло. Ножик с такой блестящей ручкой и ржавеющим лезвием... Она источает страх, всеми порами, она боится его, Дмитрия Валерьевича Егозина, она хочет забрать у него маму, ту, кто должна быть вечно с ним... Так сказала бабушка... 

Руки, вспотевшие от страха и, почему-то, стыда, уверенно сжались в кулаки... А правая наткнулась на жесткую преграду. Он знал - это ручка топора. Шаг. Ещё один. Замах. Эта тварь, что сидит на мамином одеяле сжалась, предчувствуя расплату, зная то, что теперь его просто так не напугать... 

Испуганные глаза матери, тёмные, чуть расширенные, раскрытый рот с тонкими ниточками слюны... 

"Да-да, это ведь она тоже увидела эту тварь" - Егозин слышал как наяву голос бабушки, что стояла за плечом, как ангел-хранитель... Но почему этот добрый старческий голос так напоминал ему свои собственные слова? 

Топор со свистом опустился прямо на руку... 

Он зажмурил глаза и бил. Остервенело, наотмашь, не замечая тяжести топора, разгребал негнущимися пальцами осклизлыми от чего-то тёплого и странно пахнущего ошмётки одеяла... Мыслей не осталось. Слов тоже. Да, впрочем, и ощущений... Кроме какого-то приказа свыше - убей эту тварь, и маму никто не отнимет... 

* * * 

Он снова очнулся, просыпаясь в который раз от этих кошмарных воспоминаний прошлого, о том, что стало причиной его заточения среди этих людей с неважными и пустыми словами. Последняя галлюцинация, или, если хотите, откровение, что было явлено ему за стенами сумасшедшего дома. Небритый молодой парень с блуждающим взглядом - замкнутый и необщительный, но однажды начавший разговор - просто неудержимый собеседник - харизматичный, чуть странный и чем-то напоминающий безумного вестника грядущего апокалипсиса. 

И мама навсегда с ним осталась. И бабушка. А рука не приходит больше. 

Ттабличка на его койке угрюмо возвещала: 

Ф.И.О. пациента: Егозин Дмитрий Валерьевич. 
Год рождения: 1985 
Диагноз: /F20.1/ Гебефреническая шизофрения.